А в душе я танцую

В какой-то момент мне стало интересно, заметил ли кто-нибудь, что со мной происходило в последние два года. Это не самый приятный для меня текст, но, конечно, он должен здесь быть.

Иногда при моем активном или пассивном участии происходят забавные истории, и я выкладываю их в соцсетях или в этом блоге. Если вы добрались до этого поста, который я нигде не форсил, наверное, вам нравится мое скромное творчество. За что я, конечно же, хочу сказать вам спасибо. И предупредить, что этот текст вряд ли будет веселым.

Те истории, которые действительно являются для меня значимыми, я почти никогда и никому не рассказываю. Но сегодня особенный для меня день, поэтому есть повод недолго побыть искренним.

В качестве предисловия не лишним будет вспомнить, что раньше я очень сильно боялся собак. Года в три меня напугала соседская чау-чау — безобидный пушистый, но очень большой для ребенка зверь. Она не укусила меня, не облаяла и вряд ли вообще имела какие-то агрессивные намерения — просто две соседние двери в подъезде открылись почти одновременно, я вышел чуть раньше, а она бросилась навстречу маленькому человеку. Я закричал, побежал от нее по коридору, споткнулся, начал уползать на четвереньках. Из дверей к нам с воплями неслись моя мама и хозяйка собаки.

Такая вот дурацкая история. Не представляю, почему я тогда испугался, но точно знаю, что детский страх может въесться глубоко в подсознание. В дальнейшем я шарахался от собак, как от проклятых. Если навстречу бежала маленькая шавка, то умом я понимал, что она физически ничего не сможет мне сделать, но трясущиеся ноги сами собой переносили меня через дорогу, на другую сторону улицы.

Не помню, что послужило причиной, но в какой-то момент я твердо решил, что с этим надо бороться. Тогда мне было лет тринадцать, и становилось как-то неприятно от мысли, что вот я вырасту, стану большим взрослым мужчиной и буду бояться каких-то там собак. Стыдно ведь будет.

Больше я не переходил на другую сторону улицы. Наоборот, если видел где-то собаку, то обязательно проходил возле нее. Было дико страшно, ладони вспотевали мгновенно, колени дрожали так, словно я пытался на ходу танцевать старый добрый рок-н-ролл, а эти черти будто бы чувствовали мой страх, подбегали вплотную и оглушительно лаяли. У меня темнело в глазах, внутри все обрывалось от ужаса, но я все-таки шел вперед, стараясь ни на что не обращать внимания.

Это затянулось почти на год. Год трясущихся коленок, так бы я назвал это время. Спустя год я перестал бояться собак, а они перестали носиться за мной и гавкать во всю силу своих мерзких собачьих глоток. Прошло десять лет с тех пор, и мне уже трудно представить, как можно их бояться. Осталось только чувство легкой неприязни.

Тогда я понял, что с помощью желания и упорства всегда можно добиться поставленной цели. Но это ерунда, если честно. Самое главное в другом — страх. Любой страх можно преодолеть. Всегда.

Это случилось почти два года назад. Я ушел в академический отпуск на Физтехе, уже заполучив вожделенный диплом этого университета, и твердо намеревался летом поступить на журфак МГУ. Уволился с работы, имея на руках парочку привлекательных предложений. Были интересные идеи по КВН и нескольким проектам. Я легко решился перелопатить привычный для себя уклад жизни, и испытывал легкую эйфорию от того, что все зависит только от меня. Я чувствовал, что начинается какой-то новый жизненный этап, сулящий нехилый прогресс и перспективы.

Оставалось только решить небольшие проблемы со здоровьем. В начале февраля я почти две недели провалялся в общаге с температурой и все-таки уехал домой лечить, как тогда казалось, пневмонию. Плевое дело, не в первый раз.

Конечно, в чем-то я не ошибся. Началась действительно новая жизнь.

В середине марта я вышел из медицинского центра, где мне объяснили то, что я к тому моменту уже понял сам. Я сидел на бордюре напротив проспекта Независимости, держа в руках врачебное заключение, куда доктора заботливо вписали наиболее вероятные по десяткам сданных анализов заболевания, и заново прокручивал состоявшийся только что диалог.

— Ладно-ладно, можете говорить прямо, я прекрасно понимаю, к чему Вы клоните, — я мысленно собрался. — Сколько мне осталось?

— Ну, точно Вам это никто не скажет, — доктор виновато развел руками. — Но, боюсь, что немного. Может, месяц, может быть, два… Я не знаю. Что-то убивает Вас изнутри — считайте, что иммунной системы у Вас уже нет. Сергей, сейчас главное — это понять, в чем причина. Тогда хотя бы будет понятно, что делать.

На прощание он пожал мне руку и пожелал удачи. Я смотрел на несущийся мимо поток машин, курил и думал, что пневмония выглядит намного привлекательней гепатита С или СПИДа.

Еще было очень обидно, что за двадцать два года я так ни черта толкового и не сделал. “Интересно, а на хрена я вообще жил?” — подумал я и выбросил окурок в мусорку. Листочек с врачебными каракулями отправился следом.

Потом были другие доктора, и те же самые слова. Они даже руками разводили одинаково, что меня безумно веселило. Потом были десятки сданных анализов и десятки же показателей, выходивших далеко за пределы нормы. Иммуноглобулины в крови словно взбесились, температура не спадала несколько месяцев, начиная с февраля, пошел рецидив старых болезней, и по ночам меня скручивало от боли. Весь март меня обкалывали всем, чем только можно.

Я люблю рассматривать все свои неудачи с точки зрения получения пусть и негативного, но все же очень ценного опыта. Я многое узнал за это время: например, укол адреналина, случайно попавший в сосуд, где-то на час превращает человека в забавную копию эпилептика — все мышцы начинают хаотично сокращаться, а из-за недостатка кислорода можно потерять сознание. На самом деле, это не очень страшно, главное, чтобы случайно не запал язык.

Я узнал, что сильные инфекции интересным образом сказываются на всем организме. Например, на сердце: мой митральный клапан с врожденным безобидным пролапсом начал разваливаться, и теперь приходится регулярно делать УЗИ (ЭХОКГ), чтобы случайно не пропустить момент, когда будет нужна операция. Иначе в один прекрасный день можно захлебнуться собственной кровью.

В общем, информативное выдалось время. В конце концов, в начале апреля все закончилось — все, что можно было для меня сделать, уже было сделано. Дальше оставалось только ждать. Полный покой, никаких нагрузок, постоянное наблюдение у врачей, потенциальная инвалидность, близкая смерть. Мама плакала почти каждый день, просила остаться дома и больше никуда не уезжать.

Получив последний укол, я поехал на вокзал, купил билет и уже через неделю был в Москве. 

Потом были полгода на антибиотиках и почти год на иммунных стимуляторах. День начинается с лекарств, день заканчивается лекарствами.

Это были полтора года в глубокой финансовой яме — я, к сожалению, больше физически не могу работать по тому графику, по которому работают все нормальные люди. За это время я сменил четыре места работы, честно трудившись до того дня, пока перед глазами не вставала темная пелена, и я не начинал терять сознание где-нибудь на улице.

Каждый вечер я возвращался в двушку, которую снимал вместе с другом, и, если он был дома, то находил силы донести себя до кровати. Если его не было дома, я падал на пол прямо в прихожей и лежал так иногда по три-четыре часа, до тех пор, пока не слышал за дверью звон ключей.

Я изо всех сил старался сделать так, чтобы никто не видел боли и страха, которые постоянно разъедали меня изнутри, пытался вести себя, как и всегда — ходил и ржал постоянно по любому поводу, я умею это лучше всего. Смех был неискренним, но я надеюсь, что никто этого не замечал.

Каждое утро я открывал глаза и думал, что бесконечно от всего устал. “Знаешь, почему все так получается?” — зло спрашивал я у самого себя. — “Не знаешь? А я вот могу сказать. Потому что ты просто сраный мудак. Ты слишком сильно себя жалеешь!”. Я повторял этот разговор каждое утро, а потом лупил себя по щекам до тех пор, пока не находил силы подняться с кровати и принять новую порцию лекарств.

Как-то так прошли эти два года.

Не слишком ли много пафоса и драмы в двух десятках абзацев? На самом деле, все можно было бы перенести намного проще, если бы это происходило со мной впервые.

Друзья и знакомые иногда шутят на тему моего возраста — я и вправду выгляжу старше, чем есть на самом деле, и я люблю эти шутехи. Моя кажущаяся взрослость объясняется очень просто: вот уже почти десять лет у меня не получается засыпать по ночам. Когда я все-таки засыпаю, мне снится много красочных снов, от которых я вскакиваю каждые час-полтора — и тогда все повторяется.

Все эти сны — дань воспоминаниям, приветы из прошлого. Каждый раз, когда я закрываю глаза, надо мной снова склоняются белые халаты, выпачканные моей кровью. Я вижу калейдоскоп цветных картинок, ярких, как будто они происходят сейчас. Как будто они происходят заново.

…потолки в реанимации слепящего белого цвета. Я смотрю на них очень долго, так долго, что глаза начинает резать как будто наждаком. Тогда я опускаю веки. Какое-то время мерцают разноцветные пятна, так бывает, если долго смотреть на что-то яркое. Когда они исчезают, и мой внутренний взор наконец обволакивает темнота, я снова открываю глаза. Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я тут. Ужасно скучно. Но это единственное доступное мне сейчас развлечение…

…шприц, вставленный в лоб, вызывает очень необычные ощущения. Чувствую себя Франкенштейном. Вдохни, говорит врач, быстро подставив под мой подбородок медицинский тазик. Ну ладно, вдыхаю. Он вводит фурацилин, и носоглотку тут же заполняет едкий зеленый раствор. Так, говорит, теперь открывай рот и выдыхай. Тазик неглубокий, почкообразной формы, и я отчетливо вижу сгустки темно-багрового гноя в зеленой жидкости, которая толчками выливается из моего носа и рта. Интересно, много этого дерьма в моей голове? Я судорожно вдыхаю, случайно делаю глоток, и через мгновение меня тошнит смесью крови и фурацилина в заботливо подставленную металлическую емкость…

…наркоз проходит резко, и в одно мгновение ко мне возвращается чувствительность. Мозг выжигает огнем, и я захлебываюсь своим криком. Я ору так громко, что в легких за несколько секунд заканчивается воздух, а тело начинает бить в судорогах. Пытаюсь подняться, сбить торчащий из головы скальпель, но чьи-то сильные руки вжимают меня обратно в операционный стол. Суки, пытаюсь я прокричать, но получается только какой-то булькающий шепот. Суки, что же вы делаете…

…перед отбоем медсестра вкатывает в палату тележку со шприцами и ампулами. Нас в палате шестеро, и ампул тоже шесть штук. Если хорошо присмотреться, то можно заметить, что одна из них другого цвета. Моя.

Мне немного неловко, но когда тележка подкатывается к моей кровати, я все-таки решаюсь спросить.

— А можно Вы не будете мне сегодня колоть этот укол?

— Почему? — удивляется медсестра.

— У меня сегодня День рожденья, — тихо говорю я.

— Ого, — произносит она, набирая в шприц раствор, — поздравляю. Сколько тебе теперь лет?

— Одиннадцать.

— Вот видишь, уже взрослый. Надо потерпеть, — я переворачиваюсь на живот, и она ставит укол. — Потерпи, мы, конечно, тебе болючее лекарство колем…

— Я знаю. Просто на то, что вы колете всем остальным, у меня отек Квинке, — говорю я в подушку. Эта информация есть на обложке всех медицинских карт — если пациент поступает в критическом состоянии, врачи должны знать, какие лекарства нельзя использовать, чтобы случайно не убить его.

— Ого, — снова удивляется она. — Откуда ты это знаешь?

— Один раз уже вкололи…

…мама врывается в мою палату, резко обнимает меня и очень долго плачет у меня на плече, судорожно вздрагивая. Я отстраненно думаю, что до этого момента не знал, что у человека круги под глазами могут быть такого иссиня-черного цвета. Могут, если этот человек – мать умирающего ребенка. Я глажу ее по голове, шепчу, что все будет хорошо, и злюсь на чертового хирурга, который обещал ничего ей не говорить…

…пока проявляются рентгеновские снимки, я стою возле окна и смотрю вниз. Девять этажей. Я убежал с уроков и никому-никому не сказал, что мне надо в больницу, даже родителям, особенно родителям: им нельзя знать, что это началось снова – тяжесть в голове, резь в глазах, острая боль в висках. Сейчас из-за двери выйдет рентгенолог и скажет результат. Если он меня не устроит, я знаю, что делать дальше. Девять этажей. Они пролетят быстро, один за одним, и все закончится. Это трусость, конечно, и подлость ужасная, но я так больше не могу, я не хочу, чтобы все повторялось. Я слышу, как за спиной открывается дверь, рывком разворачиваюсь, и внутри все сжимается в комок. Рентгенолог держит в руке снимки, на которых мой череп запечатлен в разных проекциях. Чисто, улыбается он, я сухо благодарю его и еще долго сижу под дверью, глядя в одну точку, сжимая в руках снимки…

Если быть откровенным хотя бы с самим с собой, то надо признать: все, чем я когда-либо занимался, было подчинено одной цели – насытить время по максимуму, забыть все, что не дает уснуть, стереть из памяти застарелые кошмары. Забить голову псевдопроблемами вроде учебы, работы и прочей ерунды, чтобы прийти домой опустошенным, упасть на кровать и отключиться от усталости.

Я уехал из дома, я надеялся, что все это осталось позади и больше никогда не вернется. Я почти смог все забыть.

Но два года назад старые страхи ожили. Тени, копошащиеся где-то в углу, в одночасье взмыли до потолка и затмили все вокруг.

Умереть ведь не страшно. Это естественный итог всего, что живет, то, к чему рано или поздно придет каждый из нас. Во-первых, глупо бояться неизбежного. Во-вторых, я уже давно понял, что смерть  далеко не худшая из возможных альтернатив.

Так что, результат сам по себе не страшен. Но вот процесс… Умирать очень страшно. Чувствовать, как иссякают силы, как редеет дыхание, как где-то в груди все слабее и слабее бьется сердце, как что-то внутри вдруг резко обрывается. Чувствовать настоящую боль, которую никогда не ощутит здоровый человек.

Страшно, потому что жизнь, похоже, была прожита зря, и какого-то великого смысла в ней не было. Жалкая и никчемная жизнь жалкого и никчемного человека. Все твои планы на будущее, все твои цели и желания  все это уже никогда не произойдет. А то время, которое было тебе дано, бездарно потрачено на какую-то фигню.

Это глупо, но я даже рад, что все получилось именно так. Мне пришлось многое переосмыслить за эти два года, многое перекопать в себе и отсечь все лишнее.

Что толку бегать от собственной тени? Мне больше некуда бежать. Все, к чему я когда-то стремился, теперь кажется смешным и глупым. Старые ориентиры стерлись, а новые пока не появились  но мне замечательно живется и без них. Да и убегать больше незачем. Каждый из нас носит внутри свой маленький ад со своими маленькими демонами. Мои демоны никуда не делись, но я выстроил их в ряд, пересчитал и классифицировал. Пугает только неопределенность, ведь так? Страх можно пересилить, если честно признаться себе, чего боишься, если вывернуть себя наизнанку, встряхнуть как следует и пересобрать заново.

Я больше совсем не боюсь умирать. Пришлось пройти очень долгий путь, чтобы добиться этого. Это был мой последний страх  я пропустил его через себя, прожил с ним два года, переоценил и расстался. Больше не страшно.

Меньше всего я бы хотел рассказывать кому-либо о своих ощущениях. Но этот текст  последний этап, который мне нужно пройти. Все, что сказано вслух, перестает быть проблемой, все, что переведено в шутку, перестает быть серьезным. 

Неделю назад я закончил курс иммунных стимуляторов. Две недели назад проверил сердце и сдал все анализы. Что же, мои мучения не были напрасными  я здоров настолько, насколько вообще могу быть здоровым. Если нельзя вылечиться, то можно хотя бы законсервировать свое состояние и как-то жить. Рядом со мной всегда есть шприц и ампула с бициллином  если что, он позволит мне выиграть лишнее время.

Вот уже полгода я работаю в одном и том же месте, и, в принципе, моя работа мне даже нравится. Особенно тем, что там не против отказаться от четкого графика в пользу результативности.

Сегодня я раздал друзьям последние долги. Полтора года я прожил в долг  огромное количество людей выручало меня все это время, и мне не хватит слов, чтобы выразить им всем свою благодарность. Это очень важно для меня: когда находишься на грани, то начинаешь чаще оглядываться назад. Я понимаю, что совершил много глупостей и ошибок, но доверие этих людей доказывает, что я никогда не был сволочью — а значит, можно умереть со спокойной душой.

Два года я боролся изо всех сил. Я почти сломался за эти два года, я просто чудовищно устал, но все-таки дотерпел до завершения очередного болезненного, но очень важного этапа своей жизни. Сегодня начинается новый. Я уже давно не строю никаких серьезных планов на будущее, но все же надеюсь, что он будет немножко проще, чем предыдущий. 

Самое главное — хотя мне не хватает слов, чтобы описать то, что я чувствую, больше мне не сложно об этом говорить. 

Знаете, теперь вообще все очень легко. Я набираю этот текст с улыбкой, и, черт побери, давно я не улыбался так искренне.

Привет! Меня зовут Сергей Заварин, мне 24 года, и впервые за очень долгое время я чувствую себя по-настоящему счастливым человеком.

А в душе я танцую: 2 комментария

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s